Я стояла в коридоре босиком. Плитка под ногами казалась ледяной, хотя за окном плавился август. Одной рукой я держалась за дверной косяк, вторую прижимала к низу живота — там, под натянутой тканью домашнего платья, толкалась моя дочь...

Она посмотрела на меня прямо. — Ты уж прости нас, если можешь. Я не ожидала этого. Приготовилась к любопытству, к неловкости, к тактичному молчанию, не к прямому признанию. — Ладно, — сказала я наконец. Это не было прощением, скорее признанием факта. Но Клавдия Никифоровна кивнула так, будто этого было достаточно, и отошла. Эти покаянные речи почему-то совершенно не действовали на меня умиротворяюще. Да и вообще, не хотелось мне вступать с ними в долгие беседы. Я здесь не для этого. Гроб привезли в половину третьего...