Старики в нашей деревне любили повторять, что один дом новой хозяйке радуется, а другой встречает так, словно надеется, что прежняя вот-вот вернётся, и потому не торопится признавать чужие руки. Тогда я только смеялась над такими разговорами, потому что выросла в городе, где дома были лишь стенами, а половицы скрипели от старости, а не от чьих-то невидимых шагов, и уж точно не думала, что однажды сама стану рассказывать эту историю, да ещё и так, чтобы люди после неё на ночь двери крепко запирали...

Она посмотрела на меня прямо. — Ты уж прости нас, если можешь. Я не ожидала этого. Приготовилась к любопытству, к неловкости, к тактичному молчанию, не к прямому признанию. — Ладно, — сказала я наконец. Это не было прощением, скорее признанием факта. Но Клавдия Никифоровна кивнула так, будто этого было достаточно, и отошла. Эти покаянные речи почему-то совершенно не действовали на меня умиротворяюще. Да и вообще, не хотелось мне вступать с ними в долгие беседы. Я здесь не для этого. Гроб привезли в половину третьего...