Утром она гладила ему рубашку — ту голубую, в тонкую серую полоску, которую он берёг для важных случаев. Утюг шипел, выпуская струйку пара, и Марина водила им по воротничку, разглаживая ткань до состояния, когда она становится гладкой и прохладной, как речная галька...

Я стояла в прихожей и пыталась убедить себя, что это просто другой запах, просто новая бытовая химия, ничего страшного. Но едкая смесь хлорки и фальшивого лимона въедалась в ноздри, оседала в горле, и от этого хотелось закашляться, будто я вдохнула не воздух, а густой, ядовитый туман. — Ты чего застыла на пороге? — голос Олега прозвучал где-то сбоку, сухой и будто заранее обороняющийся. Я не повернулась. Не хотела видеть его лицо, на котором уже сейчас наверняка читалась эта привычная смесь вины и раздражения — как будто я сама виновата, что мне не нравится, как пахнет мой собственный дом...