Вера Николаевна вытряхнула из коробки пачку квитанций — за газ, за свет, какие-то древние, двухтысячных годов ещё — и сверху сползла фотография. Девяносто первый год, отец в выцветшей майке ведёт на верёвке рыжую козу, а за ним — ихняя банька, ещё новая, светлая, сосной пахнет даже с карточки. Телефон на табуретке загудел седьмой раз за час. Люда. Соседка слева. — Да ёлки, — сказала Вера вслух и перевернула трубку экраном вниз. В однокомнатной в Химках пахло клеем от коробок и старой бумагой. Переезд через неделю, а у неё ещё антресоли не разобраны — двадцать лет копилось, попробуй разбери...

Лёша исчез в октябре две тысячи двенадцатого года. В понедельник. Я помню, потому что утром он поцеловал меня в висок, как всегда, и сказал: «Вечером поговорим». Вечером его не было. Вечером не было и денег. Трёхсот сорока тысяч, которые мы откладывали на машину шесть лет, по частям, с каждой зарплаты. На книжке в Сбербанке. Он снял всё в полдень того же дня, в отделении на Дмитровской. Я узнала на следующее утро, когда пошла снимать на продукты. Сорок три года мне было тогда. Мы прожили вместе...