Тася помнила, как пахло в том коридоре — смесью стирального порошка, жареного лука и старого линолеума. Общежитие при ткацкой фабрике, где работала мама, казалось ей огромным ульем: длинный-длинный коридор, по обе стороны — двери, за каждой — своя жизнь. На общей кухне всегда что-то шипело и булькало, а на двери в ванную висел длинный лист бумаги, где жильцы по очереди записывались: кто когда стирает, кто когда моется. Потом появился дядя Слава. Он был большой, шумный, приносил им с мамой конфеты в прозрачных пакетиках и однажды сказал: — Ну что, Лида, хватит вам в общежитии куковать...

Эльвира взяла чёрный фломастер и провела жирную линию поверх слова «Ратаевы». Прямо на Сонином ватмане, над которым дочь просидела три вечера. — Не позорь ребёнка, Нина. У нас фамилия с историей, а у тебя нет. Пусть в школе стоит прочерк, так честнее. Соня смотрела на лист и не шевелилась. Я смотрела на Соню. На кухне у свекрови пахло капустным пирогом, из комнаты доносился футбол, и никто не вышел. — Хорошо, — сказала я. — Прочерк так прочерк. Пока. Эльвира хмыкнула и бросила фломастер в сумку, к помаде...