Летом 1941-го она оказалась у самой границы. Поехала к старшему брату Михаилу и его жене Тамаре в украинское село Шкло, под Львов. Тихо, красиво, недалеко Польша. Семнадцатилетняя девчонка, только-только школа позади. Планировала погостить и вернуться домой, в Ростов. 21 июня в части, где служил брат, давали концерт для молодых лейтенантов. Гуляли до ночи. А под утро загрохотало. Соседка, полковничья жена, выглянула из-за двери: «Гроза какая сильная!» Но гул нарастал. Это была не гроза. На рассвете отходили грузовики с офицерскими семьями...

Она выступала перед школьниками. Рассказывала о войне. Сидела рядом с мужем на сцене актового зала в белорусском городке, и дети смотрели на неё как на живую историю. Никто не знал, что именно живая история — и есть она. Антонина Макарова прожила в этой иллюзии больше тридцати лет. С наградами, с семьёй, с дочерями, с мужем-фронтовиком Виктором Гинзбургом. Маленький Лепель, тихий советский быт, огород и соседи. И внутри этого — то, что историки потом назовут одним из самых чудовищных преступлений, совершённых советской гражданкой в годы оккупации...