Градусник пискнул, и я посмотрела на цифры раньше, чем на Мишу. Тридцать девять и два. — Мам, мне холодно, — сказал Миша и подтянул колени к животу. Я накрыла его вторым одеялом, поставила чашку с морсом на тумбочку и пошла на кухню за жаропонижающим. Пятница, семь сорок. В восемнадцать ноль-ноль я должна была сдать редактуру большого текста — первый крупный проект, из-за которого я полгода работала по вечерам, когда Миша засыпал. Я позвонила в поликлинику. Врач обещала к обеду. Позвонила сантехнику по объявлению на подъезде — у соседки сверху вчера капало, она дала номер...

Он сказал это с порога кухни. Один ботинок уже стоял на коврике, второй ещё был на ноге. Куртка расстёгнута, телефон в руке — лицо человека, который принёс не новость, а повестку. Я сидела за столом. Кофе час назад, пока ждала его, потом полезла в таблицу расходов и забыла. Он давно остыл. — Ясно, — сказала я. — Что тебе ясно? Ты понимаешь, что она переживала? Я посмотрела на его телефон. Экран тёмный, но я и так знала, кто был последним звонком. Лариса Павловна. Его мама. Она никогда не просила прямо...

Первым на кухне всегда оказывалась я. В субботу в семь сорок я уже стояла у плиты. Сковорода разогревалась, тесто для оладий ждало в миске, на столе лежала синяя кружка Андрея — пустая, перевёрнутая вверх дном. Он с вечера налил себе воды и не убрал. Я перевернула кружку, ополоснула, поставила сушиться. Тёма скатился с кровати в половине девятого, в пижаме с акулами, со шнурками от вчерашних кед, привязанными к дверной ручке — его новое изобретение. Он обнял меня сзади за талию и уткнулся лбом в лопатку...