— Ты стала неудобной, Оля, как зимняя резина летом: шумишь, тормозишь, расхода много, а толку мало. Мне нужна летняя, спортивная. Андрей не кричал, он говорил это буднично, застегивая запонки перед зеркалом в прихожей. Золотой диск с черным ониксом никак не хотел пролезать в петлю накрахмаленного манжета, и это его заметно раздражало. Я стояла, прислонившись спиной к косяку кухни, лопатки упирались в жесткое дерево, и это физическое ощущение помогало не упасть. В руках я сжимала мокрую губку для посуды — с нее капала холодная вода на паркет, но я этого не замечала...

Тяжелые бархатные шторы в гостиной свекров всегда были задернуты, словно хозяева берегли старый паркет от выгорания, а свою жизнь — от посторонних глаз. Здесь царил вечный, пыльный полумрак, в котором идеально сохранялась мебель, но мгновенно вяли живые цветы. Марина сидела на самом краешке жесткого стула с высокой резной спинкой. Она старалась не шевелиться, чтобы не скрипнуть деревом — в этой квартире любой звук казался нарушением устава. Напротив восседала Элеонора Павловна. Прямая, как натянутая...