Солнце робко пробивалось сквозь плотные больничные жалюзи, расчерчивая светлый кафельный пол на неровные, дрожащие полосы. В палате царила тишина, воздух был пропитан смесью лекарственной горечи, хлорки и того неуловимого, ни с чем несравнимого аромата, который исходит от новорожденных детей – запах чистоты, надежды и самого начала жизни. Даша лежала на высокой, чуть скрипучей больничной койке, бережно прижимая к груди маленький, теплый сверток. Ее сын, ее драгоценный Матвейка, тихо сопел, забавно шевеля крошечными губками во сне...

Чемодан ещё стоял в прихожей, полный песка и солнца. Даша вытряхивала из бокового кармана билеты, магнитик с пирамидой и высохшую морскую звезду. Загар лежал на плечах ровной золотой пылью, и от этого казалось, что счастье — вещь материальная, её можно потрогать. — Слушай, а я ведь так и не сфотографировал тебя у Сфинкса нормально, — Дмитрий сидел на полу и разбирал вторую сумку. — Там вечно кто-то влезал в кадр. — Зато ты сфотографировал верблюда шесть раз. Верблюд, конечно, харизматичный, но женился ты не на нём...