Вечерело, и от реки тянуло сыростью. Но ветер гнал эту стынь обратно, в низину, позволяя солнцу напоследок скользнуть по рубленым бокам крайнего дома, стоявшего на отшибе, у самого оврага. Дом был крепкий, с резными наличниками. Ставни, выкрашенные в синий цвет, уже облупились, но общий вид у избы был справный, хозяйский. Возле оврага буйно, в пояс человеку, поднялась крапива, а за ней, цепляясь колючками за трухлявые жерди, разросся дикий малинник. В этом малиннике, устроив себе лежку, словно зверь, уже битый час сидел Никифор по прозвищу Косолапый и не сводил глаз с дома...

Люба стояла у зеркала и откровенно любовалась: черные брови, густые, но узкие, блестящие, красиво вскинулись над черными глазами, ярко оттеняя белизну лица. Она всегда думала, что в роду, скорее всего, был кто-то не совсем русский – уж очень она была похожа на восточную красавицу, даже глаза были слегка раскосые. В комнату вошла мать, взглянула на дочку, на мгновение залюбовалась: хороша! - Опять у зеркала вертишься! – с притворной строгостью произнесла она. - Я только что подошла, - капризным голосом...