Ей было восемь, когда мир рухнул. Она навсегда запомнила не лица, а руки — как соседка рвала на себе платок, как тётка поджала губы, пересчитывая скудные пайки, и как чужая ладонь равнодушно подтолкнула её к телеге, увозившей прочь от всего, что она знала. В тот день Клава поняла: чтобы выжить, нужно стать сильнее собственного горя. Клава навсегда запомнила тот день — хотя никто из взрослых ей толком ничего не рассказывал, а сама она видела только кусок мутного неба в распахнутом окне барака и то, как соседка тётя Нюра рвала на себе платок, причитая в голос...

В селе Борки её называли Гадюкой. За глаза, конечно — в лицо боялись. Уже одиннадцать лет Ксения носила это прозвище как вторую кожу, не зная, что человек, из-за которого её сердце обратилось в лёд, скоро сам постучится в её калитку с бидончиком для молока. Ксению в Борках не любили. Это было даже не мнение — это был закон, такой же незыблемый, как то, что по весне Клязьма разливается и затапливает покосы у старой мельницы. Ее не любили густо, плотно, всем селом — от древней бабки Марфы, помнившей...