Говорят, руки не врут никогда. В тот вечер, когда в дверь постучали, Галина взглянула на ладони двенадцатилетнего Сеньки и похолодела: пальцы сына дрожали так же, как у его отца за час до того, как тот ушел на фронт и не вернулся. Но тогда она еще не знала, что это дрожание — не от страха, а от карт, которые мальчишка впервые сжимал под подушкой. В тот вечер Зареченск утопал в октябрьской слякоти так, словно само небо решило выплакать все слезы, что не пролили люди за четыре года войны. Сенька сидел на табурете возле печки-буржуйки и перебирал пуговицы...

Я проснулась от того, что кто-то настойчиво тряс меня за плечо. Открыла глаза — за окном уже сгущались сумерки, а надо мной склонился Шелби. Выглядел он отдохнувшим и посвежевшим, будто не таскался полдня по кладбищам и не вычищал червей из полковника. — Вставай, соня, — сказал он. — Пора. Лыков уже готов, ждёт в летней кухне. Я ему там свечей наставил, кругов нарисовал — сидит, не дёргается. — Сколько времени? — спросила я, растирая лицо. — Девятый час. Выезжаем через полчаса. Нужно быть на месте затемно, но не в самую полночь — у нас ещё подготовка...