– Олег, ты во сколько вернёшься? – Поздно. Совещание с поставщиками, сама понимаешь. Не жди, ложись. Вера кивнула, хотя муж уже не смотрел в её сторону — застёгивал пиджак, проверял карманы. Февральское утро било в окно серым светом, и от этого вся квартира казалась какой-то тусклой, невыспавшейся. – Ужин в холодильнике, разогреешь. – Угу. Дверь хлопнула. Вера постояла в прихожей ещё минуту, глядя на вешалку с его зимней курткой, потом пошла собираться на работу. Двенадцать лет брака. Она давно перестала обижаться на эти «угу» и торопливые поцелуи в щёку...

Говорят, руки не врут никогда. В тот вечер, когда в дверь постучали, Галина взглянула на ладони двенадцатилетнего Сеньки и похолодела: пальцы сына дрожали так же, как у его отца за час до того, как тот ушел на фронт и не вернулся. Но тогда она еще не знала, что это дрожание — не от страха, а от карт, которые мальчишка впервые сжимал под подушкой. В тот вечер Зареченск утопал в октябрьской слякоти так, словно само небо решило выплакать все слезы, что не пролили люди за четыре года войны. Сенька сидел на табурете возле печки-буржуйки и перебирал пуговицы...