— Что это, Олег, — сказала она тихо, не спрашивая, а как бы констатируя. Он стоял у плиты, помешивал гречку, которую сам же и попросил разогреть, потому что «оголодал на природе как собака». Обернулся не сразу. Сначала донес ложку до тарелки, аккуратно, будто у него было полно времени. — Что там у тебя, — спросил он, не оборачиваясь толком, вполоборота, и Елена по этому вполоборота уже все поняла. Двадцать пять лет она стирала его вещи. Знала каждую заплатку на брезентовых штанах, каждый карман, куда он совал то леску, то мелочь, то бумажки от автобуса...

Томка сидела на кухне и горько плакала. Внутри всё сжалось в тугой, колючий ком — так болит что-то живое, когда его сдавливают ледяными пальцами. Она давно так не плакала, с детства. Слёзы текли, не переставая — некрасиво, взахлёб, с хриплым выдохом, будто из груди выдирали остывшие угли. Казалось, они омывают не только лицо, но и душу — эту старую, потрескавшуюся, исцарапанную душу. Это состояние ей напомнило детство. Отец ушёл из семьи, когда Томе было лет пять. Она тогда ещё не понимала слова «навсегда»...