Дверь на Заводской мне открыл муж моей сестры. В домашних тапках. В одной руке сумка, в другой пакет молока, за спиной чужая прихожая: вешалка на три крючка, тумбочка, клеёнка на ней в мелкий горошек. — Валя, — сказал он и как-то весь сел в плечах. — Ты откуда? — Я по работе, Ген. Ершова Клавдия Семёновна тут? — Тут. Молоко у неё кончилось, я мимо ехал, забежал. На минуту всего. Он посмотрел мимо меня, на лестницу, будто кто-то мог подниматься. — Валь. Только Ларисе ни слова. Очень прошу. — Гена, ты соображаешь, что говоришь? — Я объясню...

– Ты мать или кто вообще? - спросила моя сестра таким тоном, будто я только что лично выставила на лестницу не дочь с детьми, а мешок с котятами. Я тогда даже не обиделась. Когда тебе шестьдесят три, а родня снова собралась учить тебя жизни, удивляться уже поздно. Удивляться у нас принято, когда женщина наконец перестаёт молча тащить чужие жизни на своей спине. – Я мать, Вера, - ответила я. - Именно поэтому и не взяла. – Господи, послушай себя. После развода! С двумя детьми! Ей некуда идти, а ты рассуждаешь! Не то чтобы Нине было совсем некуда идти...