Витя положил на клеёнку жёлтую бумажку. Положил и разгладил ладонью, медленно, будто это была не бумажка, а козырь, который он приберегал весь вечер. Родня притихла над недоеденной кутьёй. На девятый день после того, как папу похоронили, мы сидели в его комнате, за тем самым столом, где он всю жизнь пил чай из щербатой кружки, и я ещё не знала, что через минуту перестану быть маминой дочерью. — Тань, — сказал брат ласково. — Ты только не заводись. Я по-человечески. Я по этому его «по-человечески» давно научилась угадывать, когда сейчас будет больно...