– Ты не мог бы попросить своего сына убрать кроссовки из прихожей? Я споткнулся уже два раза. И они, знаешь ли, благоухают. Марина, помешивая в кастрюле борщ, раздраженно звякнула ложкой о край. – Вадим, он их только что снял. Пришел из школы пять минут назад. Ты преувеличиваешь. – Ничего я не преувеличиваю. Они там стоят со вчерашнего вечера. А рядом – мои начищенные туфли. Мне утром на совещание ехать, а я должен лавировать между этой пахучей парой. – Ну попроси его сам. Что ты мне-то жалуешься? – Марина выключила плиту и повернулась к мужу...

Кухня была залита стерильным утренним светом, который обычно предвещает начало чего-то чистого и ясного. Но для Анны этот свет был сродни операционному — он лишь ярче подсвечивал каждую пылинку, каждый развод на полированной столешнице и её собственное нарастающее чувство неполноценности. Она стояла у плиты, помешивая наваристый бульон. Сегодня был особенный день — их пятая годовщина свадьбы. Анна встала в шесть утра, чтобы успеть приготовить обед, который, как она надеялась, наконец-то заставит Вадима улыбнуться той самой открытой, искренней улыбкой из их первого лета...