Зима в тот год легла на Ольховку тяжко, будто старуха, собравшаяся помирать, да всё никак не отдающая Богу душу. Снегу навалило по самые застрехи, а мороз стоял такой, что птицы падали с веток камнем — не долетев до кормушки, замертво. Степан проснулся затемно, по привычке, хотя будильника у него отродясь не водилось. Внутренний колокол, выкованный годами крестьянского труда, поднимал его ровно в пять — ни минутой позже. Он спустил босые ноги с лежанки, поёжился, нащупал валенки, подшитые прошлогодней автолюбительской резиной, и прошлёпал к печи...

Снег… Казалось, будто весь этот необъятный мир состоит только из снега. Он хрустел под ногами, жалил незащищенную кожу вокруг глаз, хватал за ноги сугробами, не давая идти. Мощные порывы ветра то и дело норовили сбить с ног, тело еще держалось, но сил оставалось совсем мало. Я брел уже много часов, не зная куда и уже не помня зачем. Скоро я упаду под очередным ударом ветра и снег примет меня в свои колючие объятия. Сначала будет немного больно, но вот потом… Я рывком встряхнулся. В тысячный раз. Мне нужно идти...