Кухонные часы отсчитывали секунды с какой-то особенной, садистской точностью. Марина стояла у окна, прижавшись лбом к холодному стеклу. Внизу, во дворе их элитной многоэтажки, дворник лениво сметал палую листву — рыжую, мертвую, ненужную. Именно так чувствовала себя и она в свои тридцать пять. — Марина! Ты опять витаешь в облаках? Мясо пересохнет, — резкий, как удар хлыста, голос свекрови разрезал тишину. Агнесса Львовна вошла в кухню так, словно принимала парад. В свои шестьдесят восемь она выглядела...

— Мы решили, что на даче летом будут жить сваты, а вы пока в городе посидите, — огорошила дочь, глядя родителям в глаза. Я застыла с заварочным чайником в руках. Струйка кипятка пролилась мимо чашки, прямо на клеенку, но я даже не почувствовала жара. В кухне повисла такая тишина, что стало слышно, как жужжит старый холодильник «Саратов», который мы с Витей всё собирались отвезти на дачу, да руки не доходили. — Что значит... посидите? — голос у меня дрогнул, превратившись в скрипучий шепот. — Светочка, у нас же там рассада...