— Раиса Геннадьевна, боже ж ты мой! Как вы здесь оказались? Что с руками-то? Голос долетел до неё словно сквозь толщу ваты, сквозь тот самый противный, звенящий шум, который последние полчаса стоял в ушах. Она не сразу поняла, что обращаются именно к ней. Слишком много сил уходило на то, чтобы просто держать глаза открытыми, чтобы не дать векам слипнуться в том сладком, обманчивом тепле, которое вдруг разлилось по телу, стоило только перешагнуть порог этого огромного, пропахшего мазутом и заварной лапшой здания...

Томка сидела на кухне и горько плакала. Внутри всё сжалось в тугой, колючий ком — так болит что-то живое, когда его сдавливают ледяными пальцами. Она давно так не плакала, с детства. Слёзы текли, не переставая — некрасиво, взахлёб, с хриплым выдохом, будто из груди выдирали остывшие угли. Казалось, они омывают не только лицо, но и душу — эту старую, потрескавшуюся, исцарапанную душу. Это состояние ей напомнило детство. Отец ушёл из семьи, когда Томе было лет пять. Она тогда ещё не понимала слова «навсегда»...