Утро вставало серое, нехотя. Роса не пала. Небо с самой Пасхи стояло выцветшее, будто застиранное, и от него тянуло не свежестью, а сухой пылью, что лежала на лебяжьих плетнях, на лебеде вдоль дороги, на самих людях, которые за два голодных года привыкли ходить, глядя под ноги, чтобы не приметить лишнего рта у чужого стола и не выдать пустоту у своего. Марьяна проснулась раньше петухов. Она лежала на полатях, слушала, как в углу под лавкой скребётся мышь, и по привычке считала дыхание. Слева сопел Ерёмка, крепко, взахлёб, будто и во сне торопился жить...