Слова упали на полированную столешницу орехового дерева, глухо, словно брошенная горсть кладбищенской земли. Они даже не звенели, как разбитый хрусталь, — они просто лежали между ними, серые, пыльные и окончательные. Елена держала в руках фарфоровую супницу с тисненым золотым ободком — подарок матери на их ситцевую свадьбу. Супница была тяжелой, обжигала ладони через льняные прихватки, и пар от грибного бульона поднимался к потолку, застилая лицо Вадима легким, дрожащим маревом. — Что ты сказал? — переспросила она...

— Галя, открывай, разговор есть, — голос Виктора звучал глухо через дверь, но узнать его было легче легкого, столько лет прожили вместе, что интонации въелись в память, как запах хозяйственного мыла. Галина стояла у порога с тряпкой в руках, только что домыла коридор, и не спешила открывать. — Какой еще разговор, Витя, — сказала она через дверь. — Время десятый час, Кирилл уроки делает. — Открывай, я не с пустыми руками пришел, — снова его голос, теперь с ноткой раздражения. Она посмотрела на дверную цепочку, потом на свои руки в резиновых перчатках...