Я держала во рту четыре булавки и подкалывала Тёме манжету, когда в прихожей хлопнула дверь. Пиджак я шила две недели, по вечерам после ателье, и к его десятому дню рождения не успела только рукава. – Не крутись, – сказала я сквозь булавки. – Сейчас отпущу. Тёма замер и очень старался даже не дышать. Рыжий вихор на его макушке торчал вверх, хотя утром я трижды приглаживала его мокрой расчёской. Точно такой же вихор был у моего папы на всех детских фотографиях, и у папы он тоже не ложился до последних лет...