В день, когда ему исполнилось семьдесят пять, он опустился на пол возле кровати и начал считать. Было утро двадцать второго июля две тысячи двадцать шестого года. За окном Москва, ещё сонная, а он отжимался и вёл счёт про себя, как привык за десятилетия: локти к корпусу, спина прямая, дыхание ровное. На тридцатом разе заныло левое плечо. На пятидесятом пришлось замедлиться. После шестидесятого тело держалось уже на одном упрямстве, которого в этом невысоком крепком организме всегда запасалось больше, чем силы, чем таланта и чем всего остального, вместе взятого...

Табло на раме показывало сорок. Жёлтые цифры на сером бетоне, крупные, чтобы видел не только я, но и любой, кто встанет рядом на пустыре. Сорок минут. Весь мой остаток на месяц, до последней секунды, и я собирался спустить его за один проход. Пустырь за гаражами спал. Рама гейта стояла посреди битого асфальта одна, как забытая дверь без стены, и от неё тянуло сырым камнем с той стороны. Я знал этот запах девять лет. Раньше боялся, теперь просто считал под него. Сорок минут. Проход через эту раму на дальний створ, если идти чисто и не стоять, забирает ровно столько...