— Ларка, мне противно, понимаешь? Я как представлю, что до меня у тебя кто-то был… Фу прямо! Все желание с тобой разговаривать, к тебе прикасаться и даже смотреть на тебя пропадает! Я к тебе в такие моменты даже подходить не хочу...

— Мам, только без этого, ладно? — Вадим сказал это ещё в прихожей, пока возился с домофоном. Сказал тихо, как будто домофон мог обидеться. — Без чего? — голос свекрови в трубке был сухой, деловой. — Я же просто спросила, во сколько вы садитесь. Мне что, нельзя спросить? Я стояла на кухне и слушала через открытую дверь. Нож в руке был мокрый от огурцов. Пальцы скользили. Я вытерла ладонь о фартук и снова взяла огурец. Резала мелко. Слишком мелко. Так режут, когда хочется занять руки, а не накормить людей...

— Мам, ты дома? Открой, у меня руки заняты! Надежда Сергеевна как раз вытирала стол после ужина: крошки от хлеба, пятно от подсолнечного масла и вечная липкость, будто столешница жила своей отдельной жизнью и мечтала быть не «кухонной поверхностью», а экспонатом в музее. В прихожей снова запищал звонок — настойчиво, как будильник в понедельник. «Руки у него заняты… конечно. Сейчас заняты, а потом будут заняты только пальцы — листать свои скидки на “самый новый, самый последний, мам, ну ты не понимаешь”», — подумала она и пошла открывать...