Телефон лежал на кухонном столе рядом с сахарницей. За окном темнело, на плите остывала гречка, а кухонные часы над дверью отставали на семь минут. Я знала это третий день, но все равно смотрела на часы: человек привыкает не к точности, а к месту, где точность когда-то жила. Мне шестьдесят девять. Возраст я чаще всего не чувствую, зато чувствую колено у раковины, спину после окна и голос дочери, когда она говорит: «Мам, не переживай, я сейчас объясню». Я не люблю, когда мне все объясняют заранее...

Прошёл ровно год с того дня, как Антон отправил Дарью в деревню. Год, в течение которого он ни разу не позвонил, не спросил, как дела у матери, не вспомнил о том, что оставил её умирать в одиночестве. Он жил своей жизнью — кутил, пил, тратил деньги, которых у него почти не осталось. Он пропивал всё, что ему попадало в руки, и его существование становилось всё более пустым и бессмысленным. Его комната в общежитии стала ещё более грязной и запущенной. Вещи валялись повсюду, пустые бутылки стояли на столе, на полу, на подоконнике...