В тихом, будто застывшем в вековой дреме селе Тхоровка даже воздух казался тяжёлым — словно пропитанным не ароматом полевых трав, а горьким дыханием чужой беды. Здесь, за высокими оградами барских усадеб, за резными воротами, которые для одних были символом достатка, а для других — клеткой, вершились судьбы, не имевшие права на голос. Когда солнце клонилось к закату, длинные тени ложились на землю, будто напоминая: не всё в этом мире светло. В господском доме зажигались огни, и в этих огнях таилось нечто пугающее для тех, кто жил по ту сторону барской воли...

— Мама, а бабушка говорит, что ты нервная. И что мне лучше пожить у неё. Чтобы я отдохнул от твоих правил. Ложка замерла над тарелкой с остывающим супом. Я смотрела на своего семилетнего сына, который старательно выводил узор из хлебных крошек по клеёнке, и чувствовала, как где-то в районе солнечного сплетения начинает пульсировать знакомое напряжение. Тимофей произнёс это буднично, словно сообщал прогноз погоды на завтра, даже не поднимая глаз. В его голосе не было ни вызова, ни страха, ни просьбы, просто констатация факта, переданная от авторитетного источника...