— Ты вообще слышишь себя? — голос Ольги сорвался, как тонкая леска на рывке. — Твоя мать рылась в моей тумбочке и пересчитывала мои деньги. А ты стоишь и говоришь: “ну она же мама”. Пётр застыл в дверях спальни, будто его поставили лицом к стене и забыли объяснить, за что. На полу валялись купюры — часть у ножки кровати, часть под ковром, и одна, как издёвка, торчала из-под тапка Татьяны Павловны. — Оля, не начинай, — выдохнул он устало, как будто она опять придралась к носкам под диваном, а не поймала человека с чужими накоплениями в руках...