Я знал, что она вернется. Не в смысле — придет с работы, или заедет за забытым зонтом. Нет. Я знал, что она вернется из мертвых. Это не было предчувствием или сном. Это было знание, въевшееся в кости, как сырость старого дома. Оно пришло ко мне на третий день после похорон, когда я, обессиленный, присел на корточки в прихожей, чтобы завязать шнурок, и боковым зрением поймал отражение в высоком, в пол, зеркале, доставшемся нам от ее бабушки. В отражении, за моей ссутуленной спиной, в глубине коридора, ведущего в спальню, стояла тьма...