Дорогая, эта ночь стала для него переломной. Он лежал в потёмках, и его тело сковывала ледяная дрожь, сердце колотилось так, будто рвалось из груди. Это была не просто тревога — это был всепоглощающий ужас, паническая атака, что сжимала горло и выворачивала душу наизнанку. И в этой кромешной тьме, под вой ветра в раме окна, к нему пришло жуткое, кристально-ясное осознание. О тебе. О нём. О том, что было и чего больше нет. Всё вдруг обрело чудовищную чёткость: чёрное стало абсолютно чёрным, а белое — ослепительно, беспощадно белым...

Кухонная дверь была приоткрыта лишь на щелочку, но этого хватило, чтобы ледяной сквозняк предательства ворвался в уютный мир Анны Павловны. Она стояла в темном коридоре, прижимая к груди поднос с домашним печеньем. Руки, еще утром казавшиеся крепкими, внезапно задрожали. — Макс, я больше не могу, — капризный голос Карины, невестки, полоснул по нервам. — Эта овсянка по утрам, ее вечные поучения о том, как экономить воду… Я чувствую себя в тюрьме. Мы полгода живем в этом антиквариате, а я даже нормальные туфли купить не могу! Анна Павловна замерла...