Сухой апрель. С конца марта ни одного дождя, и над дальней поскотиной за Лыковом с обеда тянулся низкий серый дым. Галина Ерохина зачерпнула из банки гусиного жира и растёрла его по рукам, до самых запястий. Кожа на костяшках за зиму потрескалась, и без жира вечерняя дойка отдавалась в каждой трещине. Банка стояла на подоконнике у двери, рядом с будильником, у которого давно отлетела кнопка звонка, и Иван всё грозился её припаять. Соседка Римма стояла у своего плетня и глядела туда же, на дым. — Мохово жгут! — крикнула она через улицу...

Заступ вошёл в землю и звякнул о железо. Ульяна, что рыла погреб на своём пожарище, отдёрнула руки и попятилась, словно железо могло цапнуть. Все, кто был рядом, замерли где стояли, с лопатами, с вёдрами, с охапками хвороста. На пепелище выучились одному: звякнуло под лопатой, стой и не дыши. Гордей подошёл не спеша. Он и всегда подходил не спеша, будто у смерти можно выгадать время, если не суетиться. Опустился на колени, отвёл Ульяну себе за спину, разгрёб землю по щепоти, сдувая с железа песок...