Жалость к Настасье Филипповне опасна, если превращает ее в красивую жертву. Перед тобой уже не живая женщина, а чужая боль на пьедестале. Осудишь ее слишком быстро — и окажешься рядом с теми, кто всю жизнь считал ее испорченной вещью, неудобной историей, чужим пятном на приличной скатерти. С ней не получится устроиться удобно. В этом и сила. Достоевский не дает читателю спрятаться ни в жалость, ни в обвинение. Настасья ранена по-настоящему. С ней произошло то, что сегодня мы назвали бы насилием и эксплуатацией зависимой девушки...

Это один из самых мучительных вопросов русской литературы. Князь Мышкин, обладающий опытом пребывания в швейцарской клинике, ставит Настасье Филипповне свой диагноз уже при первой встрече с её портрером: «Удивительное лицо! <…> Лицо веселое, а она ведь ужасно страдала, да? Об этом глаза говорят…». Но диагноз ли это безумия или прозрение в бездну?.. Чтобы ответить на вопрос, была ли Настасья Филипповна Барашкова клинически безумна, нужно отделить психиатрию XIX века от художественной метафизики Достоевского...