Прасковья никогда не плакала. В Кленовке об этом знали все — от древнего деда Макара, помнившего еще царя-батюшку, до пятилетней Нюрки, что вечно крутилась возле фермы. Знали и по-разному к этому относились. Кто-то уважал — мол, характер, кремень-баба. Кто-то судачил по углам: раз не плачет, стало быть, душа очерствела, а это не по-людски. Бабы на ферме, когда думали, что Прасковья не слышит, называли ее промеж собой Каменной — и в этом прозвище смешивались страх, почтение и та особая бабья неприязнь, что рождается от непонимания чужой души...