Вика помнила маму плохо. Даже не плохо – неправильно. Помнила, как та наклонялась над ней перед детским садом и быстро застёгивала пуговицы на синей шубке. Пуговицы были тугие, Вика ёрзала, мать торопилась и говорила: – Ну постой ты ровно, Господи… Не зло. Просто торопливо. Помнила, как мама красила губы перед зеркалом в прихожей. Зеркало было узкое, с тёмными пятнами по краям, и мама в нём всегда казалась не домашней, а уже почти ушедшей. Словно стояла в квартире только телом, а сама была где-то...

Антонина Сергеевна Корнеева вышла из магазина с сеткой, в которой лежали кулёк пшена, полбуханки хлеба и две банки тушёнки. У порога остановилась, подтянула пуховый платок повыше. Январь в этом году был злой, для её возраста особенно: ноги уже не те, и в коленях с утра щёлкало. В магазине пахло селёдкой, мокрым линолеумом и горячей печкой. Голоса не утихали ещё за дверью, продолжали жужжать у Антонины Сергеевны в ушах, когда она шагнула в сухой снежный воздух. – Митрича-то будка стоит, ну та, у клёна, помнишь? – доносилось из-за прилавка...