Витя положил на клеёнку жёлтую бумажку. Положил и разгладил ладонью, медленно, будто это была не бумажка, а козырь, который он приберегал весь вечер. Родня притихла над недоеденной кутьёй. На девятый день после того, как папу похоронили, мы сидели в его комнате, за тем самым столом, где он всю жизнь пил чай из щербатой кружки, и я ещё не знала, что через минуту перестану быть маминой дочерью. — Тань, — сказал брат ласково. — Ты только не заводись. Я по-человечески. Я по этому его «по-человечески» давно научилась угадывать, когда сейчас будет больно...

Варвара никогда не искала отца. Тот, кого мать записала в свидетельстве, существовал где-то на периферии семейных историй, как мутный силуэт, исчезнувший давно. Дедушка, Леонид Аркадьевич, возился с ней во дворе, учил кататься на велике с ободранными крыльями, проверял алгебру и ворчал про короткие юбки так убедительно, что никаких пробелов Варвара не ощущала. Отец ей просто не требовался, как не требуется рыбе зонтик. Потом, в две тысячи двадцать втором, мать слегла с давлением, вызвала её среди ночи и, путаясь в словах, выложила историю, похожую на плохой сериал...