Вика помнила маму плохо. Даже не плохо – неправильно. Помнила, как та наклонялась над ней перед детским садом и быстро застёгивала пуговицы на синей шубке. Пуговицы были тугие, Вика ёрзала, мать торопилась и говорила: – Ну постой ты ровно, Господи… Не зло. Просто торопливо. Помнила, как мама красила губы перед зеркалом в прихожей. Зеркало было узкое, с тёмными пятнами по краям, и мама в нём всегда казалась не домашней, а уже почти ушедшей. Словно стояла в квартире только телом, а сама была где-то...

Она появилась в июне. Пришла утром, часов в семь, когда я только закончила дойку. Два негромких стука в ворота. Я вышла. Женщина лет пятидесяти, может старше. Платок, тёмное платье старого покроя, холщовая сумка. Лицо деревенское, загорелое, в морщинах. Спросила: молоко продаёте? Я сказала: продаю, три литра в день могу давать. Она говорит: беру. Деньги достала сразу - за неделю вперёд. Взяла банку и ушла. Я смотрела ей вслед. Шла ровно, неторопливо. Свернула за угол. Я не видела откуда пришла. Приходила каждое утро...