Он узнал об этом в четверг, в половине седьмого вечера, когда за окном моросил противный ноябрьский дождь, а на плите остывала яичница с сосисками. Светлана вошла на кухню, села напротив и положила перед ним листок. Бланк, печать, фамилия. Павел тогда ещё не понял. Взял, поднёс к глазам, протёр очки. — Ты чего? — спросил он, хотя уже почувствовал, как внутри что-то оборвалось. — Ребёнок не твой, — сказала жена. Без злости, без слёз, как о погоде. — Я сдала тест на отцовство, пока ты в командировке был...

Кофе пролился на скатерть — на ту самую, с вышивкой, которую мама сделала еще в девяносто пятом. Белая льняная, по краю васильки. Я ее только по праздникам стелила, а тут Катя пришла с утра пораньше, я и постелила. Для подруги, для души. — Ты чего? — Катя протянула салфетку. — Радоваться надо, а ты закашлялась. Я подняла на нее глаза. Сидит напротив, молодая, красивая. Джинсы, футболка, волосы в пучок собраны. На пальце колечко тоненькое, серебряное. Скромное. Она вообще скромная всегда была, не из тех, кто на шею вешается...