Он окликнул её так, будто между ними не было ни двадцати лет, ни чужих улиц, ни выцветших дневников: — Нина Павловна! Она вздрогнула, подняла глаза — и увидела перед собой невысокого мужчину в тонкой куртке, с сумкой через плечо. Взгляд у него был одновременно радостный и настороженный, как у мальчишки, который сейчас получит “пятёрку” и всё равно боится, что его отругают за почерк. Нина Павловна улыбнулась раньше, чем успела вспомнить фамилию. — Господи… Воробьёв? — Я, — он выдохнул и засмеялся, будто сам не верил...

Нина посмотрела на свои руки. Пальцы чуть согнуты в покое, словно держат невидимый инструмент – привычка, которая осталась после двадцати лет операций. Она давно не оперирует. Десять лет. Но руки помнят. В читальном зале районной библиотеки было тихо. Та самая тишина, которую Нина выбрала сама – после того как другая тишина, та, в которой перестало биться сердце под её пальцами, стала невыносимой. – Нина Васильевна, на абонементе очередь, – заглянула Леночка, молоденькая помощница. – Иду. Она поднялась, одёрнула серый кардиган и вышла к стойке...