– Ну, рассказывай, как доехала? – Татьяна стояла в дверях, пытаясь выглядеть заботливой для соседки, которая наверняка подглядывала в глазок. – В поезде не трясло? А то слышала, вагоны старые, люди жалуются… Маша молча поставила чемодан у порога. От этого “рассказывай” у неё внутри всё сжалось. Ей не хотелось ничего рассказывать! Хотелось просто пройти в свою комнату, закрыть дверь, лечь лицом к стене и дать себе право ещё немного поплакать. Но в этом доме право на слёзы нужно было заслуживать, а Маша его не заслужила...

Марина двенадцать лет закрывала глаза на всё. А потом перестала. Не из мести. Из усталости, которая однажды становится решением. Марина переставила солонку на край стола, потом вернула на место. Потом снова сдвинула. Пальцы делали это сами, пока она смотрела, как Глеб намазывает масло на хлеб, ровно, аккуратно, до самых краёв. Он всегда так намазывал. Двенадцать лет она на это смотрела. - Ты сегодня тихая, - сказал он, не поднимая глаз. - Устала. - Ну отдохни. Он откусил хлеб, и крошки упали на стол...