Свекровь стянула с моего сына чепчик и долго смотрела ему на макушку. Севе было шесть дней. Волосы у него росли ярко-рыжие, как апельсиновая корка. Ни у меня, ни у Игоря, ни у кого из родни таких не было. — Вот, — сказала Людмила Григорьевна и бросила чепчик на пеленальный столик. — Я тебе ещё по фотографии из роддома говорила, Игорь. А ты мне: «Мама, там свет такой». Какой тут свет? Игорь стоял в дверях детской с упаковкой подгузников в руках. — Мам, ну рыжий и рыжий. Бывает. — У кого бывает? У нас в роду рыжих не было...

Без двадцати двенадцать. Вы лежите на животе с фонариком от телефона и шарите рукой под кроваткой: соска опять улетела в щель между матрасом и стенкой. Запасная, голубая, не годится — нужна та, что с зайцем. В комоде их ещё четыре, купленных «на всякий случай», и ни одна не та. А утром соседка по лавочке на площадке переводит взгляд с ребёнка на вас: «Он у вас ещё с соской? В два с половиной?» Таким тоном, будто соска торчит не у него во рту, а у вас. Давайте честно: про соску почти всегда говорят как про родительскую силу воли — захотели бы, давно бы отучили...