Возможно ли помыслить такую красоту, которая, достигая своего предельного выражения, своей эйдетической завершённости, вдруг перестаёт быть красотой и оборачивается безобразным, отвратительным, преступным? Возможно ли, чтобы то самое сияние, тот блистательный глянец, что манит нас с обложек журналов и с телевизионных экранов, был не чем иным, как маской, скрывающей под собою лик самой смерти — смерти не метафорической, но вполне реальной, физической, той, что оставляет после себя бездыханное тело...