Я вошла без стука, чтобы позвать маму ужинать. Дверь в спальню была приоткрыта, и я увидела её сидящей на краю кровати. В руках — старая фотография в деревянной рамке. Мой детский снимок: мне там года три, я в жёлтом сарафане, с бантом на макушке, и улыбаюсь во весь рот. Мама плакала. Слёзы текли по её щекам, она не вытирала их, просто смотрела на фото и беззвучно вздрагивала. Я застыла в дверях. Никогда, ни разу в жизни я не видела её такой. Моя мама — сильная, спокойная, всегда собранная — сидела и плакала над моим детским снимком, как над могилой...

Люда стояла у окна, прижимая ладонь к стеклу, и смотрела, как машина Игоря скрывается за поворотом. В багажнике — детские рюкзаки, любимые игрушки Димки и Вики, запас памперсов для младшего. На целую неделю. Впервые за пять лет материнства. — Мама, почему ты плачешь, когда мы уезжаем к бабушке? — спросила четырёхлетняя Вика перед отъездом, трогая мамино лицо маленькой ладошкой. Люда тогда не знала, что ответить. Сама не понимала этих слёз. Радость? Облегчение? Или вина за то, что радуется? Теперь, стоя в пустой квартире, она ощутила нечто страшное — тишину...