В 4:40 пекарня на Советской пахла так, как пахнет только в темноте: тёплой мукой, кислинкой и чем-то живым, дышащим в стеклянной банке на подоконнике. Вера сняла марлю, втянула яблочный, чуть спиртовой запах и по нему, как по пульсу, поняла: голодная. Семь лет она кормила эту закваску раньше, чем завтракала сама. Закваску звали Матрёной. Вера вывела её в первый месяц, когда «Хлебница» была ещё голыми стенами бывшей «Молочной кухни» и запахом сырой побелки. Она отмерила ржаной и пшеничной муки, плеснула тёплой воды, замешала деревянной ложкой, и тесто лениво вздохнуло пузырём...

Ольга провожала мужа в командировку в Новосибирск. А кума Женя в тот же день увидела его в очереди на рейс до Сочи. С этого звонка начался совсем другой отсчёт времени. Звонок раздался в четверг, в половине второго дня. Ольга как раз вытирала стол после обеда, и тряпка в руке замерла на полпути к раковине. – Оль, ты сейчас сядь, – голос Жени был странный. Не весёлый, не испуганный, а какой-то осторожный, будто она несла полную кружку горячего и боялась расплескать. – Что случилось? – Ты где? – Дома...