Дарственную мы подписали в июле, в тесном офисе на Компросе, где пахло свежей краской и кофе из автомата. Юрист, молодая женщина в очках, трижды спросила, понимаем ли мы, что дарение нельзя отменить. Мама ответила: «Понимаем». Отец кивнул и стал смотреть в окно. Двушка на Куйбышева, в которой я выросла, стоила тогда около пяти миллионов. Отцу было восемьдесят четыре, маме семьдесят шесть, и они решили «уйти на дачу насовсем»: зимняя дача под Усть-Качкой, печка, колодец, соседка Зоя с козами. В городе им стало тесно, шумно и дорого, так они говорили...