Степан просыпался всегда за секунду до того, как тишину разрезал чужеродный звук. Эта привычка въелась в подкорку ещё в те годы, когда сон в зелёнке мог стать последним, если ты не расслышал шелест травы под чужим берцем. В его маленькой квартире на окраине города пахло старым деревом, дешёвым чаем и тем особым одиночеством, которое ничем не замаскируешь. Стены помнили голоса, которых уже не было, и этот запах одиночества был гуще любого одеколона. Степан давно перестал с ним бороться, просто научился с ним жить...