Перчатки висели на гвозде у входной двери. Маленькие, детские, из рыжего кожзама, который потрескался и местами облез до серой тканевой основы. Геннадий Палыч проходил мимо них каждое утро – на кухню, потом обратно, потом снова на кухню. И каждый раз коротко касался их пальцами. Не гладил. Просто трогал – будто проверял, на месте ли. Ему было за шестьдесят. Он жил один в панельной однушке на окраине города, где батареи гудели с октября по апрель, а обои выцвели до неопределённого серого. На кухне стоял чайник с отбитой ручкой, на подоконнике – две кружки...