— Ты понимаешь, что ты сделала? Ты хоть на секунду подумала, что будет с Настей? С детми? — Мать стояла у окна нашей старой кухни в Химках, спиной ко мне, и её голос впервые в жизни не кричал, а хрипел, словно из неё выбили весь воздух. — Подумала, — ответила я тихо, глядя на свои ногти со сходившим бежевым лаком. — Я думала об этом каждые пять минут последние три года. Но вечером в пятницу мне просто стало всё равно. Мать резко повернулась. В её глазах, обычно суровых и привыкших командовать, застыл такой дикий, животный ужас, будто перед ней сидела не родная дочь, а чужой, опасный человек...

«„Прости, мы просто не можем друг без друга“, — эти слова в записке на кухонном столе стали финалом моего брака в день выписки из роддома. Пока я боролась за жизнь сына в больнице, моя сестра и мой муж строили своё счастье в моей же квартире. Если меня спросят, чем пахнет мое детство, я не назову аромат свежей выпечки или скошенной травы. Мое детство пахло дешевым табаком, кислым перегаром и сыростью старых обоев, которые отваливались от стен целыми пластами. Наша биологическая мать, женщина по имени Галина, вряд ли вообще хотела детей...