— Какая же ты дура, Любаша, — Галина Петровна опустила чашку с чаем на блюдце, и звон получился резким, будто трещина побежала по всему вечеру. — Влезла в нашу семью, родила, а теперь сидишь и думаешь, что мир тебе обязан? За столом повисла та особенная тишина, когда воздух становится плотным, как кисель, и каждый звук — будь то скрип стула или звяканье ложки — кажется неуместным вторжением. Галина Петровна смотрела на невестку не мигая, и в её взгляде читалось даже не презрение, а какое-то хозяйское превосходство, будто она наконец-то разрешила себе назвать вещи своими именами...