В мае сорок пятого Москва пахла сиренью. На бульварах обнимались незнакомые люди, из распахнутых окон лилась музыка, радио захлёбывалось победными сводками. Берлин пал. Конец войны, не завтра, так послезавтра. В писательском доме в Лаврушинском переулке, в квартире, где на полках теснились тоненькие книжки с яркими обложками, женщина накрывала стол к ужину. Её стихи знал наизусть каждый ребёнок Советского Союза. Каждый, от Бреста до Владивостока. «Уронили мишку на пол» написала она. «Наша Таня громко плачет» тоже она...

Эх, вот ведь умел Антон Павлович приложить, так приложить! Читаешь сейчас эти коротенькие зарисовки, и, верите ли, оторопь берет от того, насколько мало мы изменились за эти сто с лишним лет. Вроде и кареты сменили на электрокары, и вицмундиров на нас нет, а вот это самое «чего изволите» из душ человеческих вытравить — задача, видать, непосильная. Помните этот судьбоносный перекресток на вокзале? Встречаются двое. Один пахнет хересом и флердоранжем, весь такой вальяжный и довольный жизнью. Другой же — нагруженный узлами и картонками, пропахший ветчиной и кофейной гущей. Казалось бы, старые друзья, общее детство, искренние объятия...