— Катерина Андреевна, голубушка, да побойтесь вы Бога! Ну куда вы в такую-то круговерть? Верная смерть ведь, как пить дать, сгинете! Старая школьная повариха, тетя Маша, грудью встала в дверном проеме, преграждая путь своим объемным телом. Она уперла натруженные руки в широкие бока, и её лицо, обычно доброе и мягкое, сейчас было искажено страхом и жалостью. — Гляньте в окно, Катенька! Там же света белого не видать, одна муть снежная, да мгла беспросветная. Волки — и те нос из логова не кажут, под лапы хвосты поджали...

— Ну что, Игнатьич, собирай манатки? Машина в следующий вторник пойдет, заберет тебя. Хватит геройствовать. Лесничий Семенов, грузный мужчина с красным, обветренным лицом, стоял посреди избы и, стряхивая снег с шапки, смотрел на хозяина с жалостью пополам с раздражением. — Не поеду я, Паша. Куда мне ехать? — тихо, но твердо ответил старик, не поворачивая головы от окна. — Да куда угодно! В интернат, там тепло, кормежка три раза. Или к Люське, племяннице, в райцентр. — У Люськи своих забот полон рот, — отмахнулся Прокоп...