— Зайчонок, не сердись. В воскресенье приеду и первым делом загляну к тебе. Честное слово. Из неплотно прикрытой двери рабочей комнаты тянулся знакомый голос. Густой, мягкий, с привычными переливами, которые я различала уже четверть века. Прежде он так читал мне Куприна. Тем же тоном неторопливо говорил, что я ему дорога, будто каждую фразу сперва проверял на прочность. Я застыла в проходе. На ногах были светлые домашние следки, в ладони стояла кружка подогретого какао. Понять происходящее не получалось...

— Откажись от алиментов, сыночку и так тяжело новую семью строить! — умоляла бывшая свекровь, всплескивая пухлыми руками, унизанными золотыми кольцами. Тамара Ильинична сидела на табурете в крошечной прихожей Полины, даже не сняв своего объемного норкового берета. Она тяжело дышала, прижимала к пышной груди кружевной платочек и смотрела на бывшую невестку с выражением искренней, неподдельной скорби. — Вы серьезно сейчас это говорите, Тамара Ильинична? — Полина даже опустила кухонное полотенце, которым вытирала мокрые руки...